К.В. Сорвин

Логика самоотрицания отчужденных феноменов:

христианство и капитал.

Как справедливо отмечают многие авторы, одним из следствий нынешнего экономического кризиса стало участившееся упоминание в СМИ имени Маркса. Лейтмотив подобных обращений достаточно очевиден – не только специалистами, но и на уровне массового сознания автор «Капитала» рассматривается как ученый, в своих работах обосновавший неизбежность возникновения кризисных явлений при капитализме, что, в свою очередь, служило для него одним из аргументов в пользу имманентной ограниченности данного способа производства. Одновременно с этим меняется отношение к этому мыслителю и в научной среде: своеобразное «табу», негласно и неявно поставленное на его наследии в момент перехода страны к рыночным реформам, постепенно стало сниматься. В научных, в том числе экономических журналах вышел целый ряд статей, посвященных как отдельным аспектам творчества Маркса, так и его отношению к российскому социализму и российской истории вообще. На прилавках книжных магазинов появились переводы современных неомарксистов и труды западных авторов, анализирующих различные аспекты его научного наследия. В учебных планах вузов и университетов теперь можно встретить не только отдельные темы, связанные с Марксом, но и целые спецкурсы, посвященные, например, изучению «Капитала». Наконец, изменилась ситуация и с отношением к трудам этого автора: на смену периоду, когда библиотеки активно списывали их из своих фондов пришло время, когда целый ряд издательств, в том числе весьма известных, приступили к их переизданию.

Наверное, было бы необоснованной поспешностью говорить в этой связи о начавшемся, как это было в 60-годы ХХ в. на Западе, своеобразном «ренессансе» Маркса у нас в стране. Но нельзя также и пройти мимо констатации явного факта: вполне естественное после более полувекового господства марксизма в нашей стране движение в сторону его почти полного забвения, достигнув некоей крайней точки, подобно маятнику, видимо, сменило свой вектор на противоположный. Хотелось бы надеяться, что недалеко время, когда эти колебания достигнут своеобразной «точки равновесия», и исследование творчества Маркса войдет в привычное для ученых русло академических дискуссий, более или менее свободных от перипетий политической конъюнктуры. И очевидно, что научное обсуждение уже сегодня белых пятен, сохранившихся в теоретическом наследии автора «Капитала» и его интерпретациях, должно способствовать формированию подобного отношения.

Маркс, как известно, претендовал на научное обоснование границ капиталистического способа производства. Этой цели был посвящен и главный труд всей его жизни – «Капитал», по собственным словам автора призванный «открыть экономический закон движения современного общества», выяснить те частные законы, «которым подчиняются возникновение, существование, развитие, смерть данного социального организма и заменение его другим, высшим». Выполнил ли Маркс эту задачу? Смог ли он теоретически строго обосновать экономическую ограниченность капитализма и неизбежность его экономической гибели? Советская философия, в рамках которой были осуществлены наиболее всесторонние исследования его научного наследия, даже поставить данный вопрос как открытую теоретическую проблему, допускающую множество трактовок, попросту не могла. Критически настроенные авторы, напротив, стремились посредством минимальных усилий доказать нерешенность Марксом данной задачи, а, как следствие, и несостоятельность всего его учения. В итоге в современной философии данная проблема не просто не имеет однозначного решение (подобная ситуация весьма характерна для интерпретаций большинства глубоких систем прошлого), но, при всей внешней изученности Маркса, крайне скудным является набор концепций, претендующих на ответ: решена ли была автором основная задача «Капитала»? Не потеряли эти проблемы актуальности и сегодня: экономические кризисы и милитаризм продолжают напоминать миру о далеко небезгрешной природе капитализма, и вновь встают вопросы, является ли капитал вечным спутником человеческого рода, или же со временем можно будет освободиться от его пут?

Отечественный марксизм еще со времен работ Плеханова основное теоретическое обоснование имманентной ограниченности и неизбежности гибели капитализма находил в XXIV главе «Капитала» «Историческая тенденция капиталистического накопления». Но будем объективны: на самом деле, в данном фрагменте, с одной стороны, показано наличие противоречия, с другой – наличие силы, в принципе способной его разрешить. Вопрос же о неизбежности разрешения данного противоречия, а тем более способах и путях подобного процесса, здесь даже не поставлен. Впрочем, этим фактом вряд ли можно упрекнуть самого Маркса: рассматриваемый фрагмент взят из первой части многотомного сочинения, и было бы странно уже на этом начальном этапе получить выводы, которые должны стать итогом всего произведения.

Еще менее однозначный ответ на поднятый вопрос можно найти во втором томе. С момента выхода в свет «Манифеста», одним из основных экономических аргументов в пользу неизбежности краха капитализма являлась «теория недопотребления». В последней утверждалось, что капитал, минимизирующий зарплату пролетариата, тем самым сокращает потребительную способность общества, что порождает неизбежное прогрессирующее несоответствие денежной потребительной силы общества общей цене произведенных товаров. Вследствие этого должны возникать все более частые и глубокие экономические кризисы, которые приведут, в итоге, к полной экономической стагнации общества. При всем различии в деталях трактовки, теория недопотребления разделялась практически всеми представителями классического марксизма не только ХIХ, но и ХХ веков. Более того, и по сей день многие интерпретаторы, в особенности, ориентирующиеся на массовую аудиторию и публикующие свои рассуждения в Интернете, при доказательствах истинности или ложности теории Маркса исходят именно из нее.

Тем не менее, как раз в посвященном воспроизводственной проблематике втором томе «Капитала» эта теория не была упомянута ни разу и, видимо, не случайно: по мнению многих исследователей, внутренняя логика второго тома должна была привести его автора к прямо противоположным выводам. «…Анализ Маркса остался незаконченным и неиспользованным им самим для каких-либо общих выводов, – писал известный российский экономист и философ М.И. Туган-Барановский. – Его знаменитые схемы остались без своего логического завершения, как бы совершенно инородным телом в стройной системе марксизма». Последовательно проанализировав разработанные во втором томе воспроизводственные схемы, ученый показал, что из них вытекают как раз противоположные выводы: при любом, сколь угодно малом сокращении потребления рабочего класса, всегда можно так подобрать пропорциональное соотношение между производством средств производства и производством предметов потребления, что весь произведенный обществом продукт будет полностью реализован в его пределах. Кризисы, таким образом, имеют иную природу и вызываются, например, диспропорциональностью общественного производства, что соответственно переводит вопрос об экономических границах капитализма в другую плоскость. «…Капиталистическое хозяйство не подвергается опасности крушения даже при огромном абсолютном сокращении народного потребления. Неизбежность крушения капиталистического способа производства вследствие недостаточности рынка – этот символ веры не только «ортодоксов», но, по-видимому, и некоторых «ревизионистов» – оказывается чистейшей фикцией. Капиталистическая оболочка современного общества не рискует лопнуть даже при таких условиях, которые, по-видимому, противоречат всем естественным задачам хозяйства».

Конечно, точка зрения Туган-Барановского отнюдь не бесспорна. С одной стороны, этот автор оказал значительное влияние на развитие экономической мысли ХХ столетия: в его трудах были заложены основы теории экономической конъюнктуры и циклов, «длинных волн», впоследствии развитой Кондратьевым, и т.д. В то же время его воспроизводственная концепция всегда подвергалась активной, а порой и весьма резкой критике в марксистской литературе – достаточно вспомнить посвященные проблеме кризисов работы Р. Люксембург и Н. Бухарина, во многом выстраивавшиеся как антитеза взглядам российского экономиста. И все же в позиции Туган-Барановского есть один пункт, который не может остаться незамеченным. Действительно, если обоснование Марксом экономической ограниченности капитализма (имманентных экономических границ) всегда базировалось на каком-либо варианте «теории недопотребления», то отсутствие даже простого упоминания о ней во втором «воспроизводственном» томе «Капитала» становится воистину необъяснимым фактом.

Таким образом, и в рамках второго тома «Капитала» не удалось найти тех «частных законов», которым «подчиняется смерть данного социального организма». Остается, следовательно, III том этого произведения.

В отличие от первого тома, по меткому выражению самого Маркса встреченного «заговором молчания», прием, оказанный ученым миром третьему тому, был прямо противоположным: трудно найти такое направление не только в экономической, но и в социально-философской мысли того времени, представители которого не сочли бы своим долгом высказаться по поводу данного произведения. Причина такого внимания достаточно проста: по замыслу автора, данный том венчал собой теоретическую систему «Капитала», и соответственно в его рамках должны были получить разрешение основные проблемы, приведшие к кризису классическую школу политической экономии в первой трети ХIХ века. В первую очередь, к таковым относились проблемы средней нормы прибыли, цен производства и рентных отношений, которые плохо совмещались с аксиоматикой трудовой стоимости. В итоге, интерес к предложенным Марксом вариантам решения общетеоретических проблем политической экономии во многом оставил в тени другой вопрос: как и в какой мере третий том «Капитала» способствовал реализации центральной задачи всего произведения?

Заметим, что в данном томе существует отдел, основные выводы из которого рассматривались, как правило, а нередко продолжают рассматриваться и сейчас, в качестве дополнительных аргументов в пользу имманентной экономической ограниченности капитализма – «Закон тенденции нормы прибыли к понижению». «Экономисты, считающие, подобно Рикардо, капиталистический способ производства абсолютным, чувствуют здесь, что этот способ производства сам создает себе пределы…, что капиталистический способ производства встречает в развитии производительных сил такой предел, который не стоит ни в какой связи с производством богатства как таковым….». Следовательно, не только кризисы, но и закономерное понижение нормы прибыли, согласно данной логике, ставит объективные экономические пределы капитализму. Но все ли так однозначно в этом законе?

Эмпирически установленный уже в учениях классической политической экономии, закон получил новую теоретическую интерпретацию в трудах Маркса. Последний связывал его возникновение с естественным и неизбежным ростом технического строения капитала, вызванным развитием производительных сил. Сокращая долю живого труда в общей структуре капитала, этот процесс должен приводить и к уменьшению доли создаваемой этим трудом прибавочной стоимости, рассчитанной на весь капитал, т.е. к сокращению нормы прибыли. Очевидно, что такое понимание закона работает только в рамках парадигмы трудовой теории стоимости, корректность которой здесь нет возможности обсуждать, поэтому посмотрим на обоснованность данного явления и вытекающие из него выводы, исходя из аксиоматических основ, принимавшихся самим Марксом.

На первый взгляд может показаться, что рассматриваемый закон дает предельно ясное и лаконичное обоснование экономических границ буржуазного способа производства. Действительно, рано или поздно закономерное и неизбежное падение должно будет достичь такого предела, когда эта норма, асимптотически приближаясь к нулю, станет исчезающее мала, после чего ей можно будет пренебречь по всем правилам высшей математики. И с подобными надеждами действительно можно встретиться на страницах классической марксистской литературы. Тем не менее, простота и в данном случае оказывается кажущейся. Главная проблема, на которую в первую очередь обращали внимание критики, была связана с нестрогой эмпирической верификацией закона – вывод о наличии или отсутствии понижения нормы прибыли в некоем периоде зависел, чаще всего, от тонкостей используемых при вычислении методик, и в любом случае это понижение практически никогда не носило устойчивого, долговременного характера,. Более того, и сам Маркс, во всех других случаях весьма охотно использовавший статистический материал, говоря о законе тенденции нормы прибыли к понижению, не привел ни одной, иллюстрирующей его, цифры.

Определенный ответ на данные вопросы содержится в последующих главах рассматриваемого отдела «Капитала», названия которых говорят сами за себя: «Противодействующие причины» (гл. 14) и «Развитие внутренних противоречий закона» (гл. 15). В первой из них Маркс выделяет шесть причин, которые «…ослабляют и парализуют действие общего закона и придают ему характер лишь тенденции…». При этом минимум три из этих причин порождаются тем же самым процессом, что вызывает и само понижение нормы прибыли – ростом производительной силы труда вследствие развития технического строения капитала. «Те самые причины, которые порождают тенденцию нормы прибыли к понижению, в то же время сдерживают осуществление этой тенденции», – резюмирует Маркс.

Таким образом, сам диалектический характер (не побоимся в данном случае этого слова) прямых и противодействующих факторов не позволяет закону тенденции нормы прибыли к понижению проявляться на поверхности явлений в чистом, классическом, «незамутненном» виде. Но можно ли, не смотря на ослабленный противодействующими факторами характер, увидеть в этом законе непосредственный «экономический приговор» господству капитала? Сам Маркс в ответе на данный вопрос, видимо, остался верен классической научной традиции: пусть и в ослабленном противодействующими факторами виде дедуцированный закон должен действовать, а значит, в долгосрочном периоде норма прибыли, как эмпирически наблюдаемый показатель, должна уменьшаться – подобные мысли неоднократно высказывались на страницах третьего тома «Капитала». Но является ли такой вывод единственно возможным, и можно ли считать, что отсутствие строгой верификации непосредственного действия закона за последние полтора столетия указывает на ошибочность всей его теории, созданной автором «Капитала»? Можно ли считать, что и в данном пункте обоснование экономических границ капитала оказалось ошибочным и нестрогим?

Прежде всего заметим, что Марксом нигде не доказано, что противодействующие факторы обязательно должны быть количественно меньше факторов прямых, что их противоположным образом направленное влияние не может взаимно уравновеситься и что, следовательно, данный закон должен иметь обязательно эмпирически явное проявление. В то же время в исследованиях уже конца ХХ века было показано, что как раз влияние противодействующих понижению нормы прибыли факторов может быть значительно усилено целенаправленной политикой государства и даже адекватно направленными действиями отдельных капиталистов. В таком случае взаимное уравновешивание становится не только возможным, но и весьма вероятным фактом. Не напрашивается ли тогда предположение, что закон тенденции в единстве с противодействующими факторами имеет иной, более глубинный смысл, нащупанный, но явно не прописанный автором «Капитала» – смысл, ни в коем случае несводимый к движению некоего эмпирически наблюдаемого показателя? Вполне вероятно, что сам Маркс, как и в случае со II томом «Капитала», остался в плену своих более ранних представлений, ориентированных на обоснование явных и непосредственно наблюдаемых экономических границ буржуазного хозяйства, и не сделал всех выводов, вытекающих из его собственных подходов.

___________

Ответ на возникший вопрос можно получить, лишь обратившись к базовым методологическим положениям экономической теории Маркса. Только с их позиций можно будет адекватно понять, под каким углом зрения им рассматривался капитал, и какая логика самоотрицания могла вытекать из подобного понимания данного феномена. В таком случае придется вспомнить старые дискуссии о подлинном или мнимом «гегельянстве» автора «Капитала». Факт явного категориального родства данного произведения и «Науки логики» Гегеля был показан многократно, однако вопрос о подлинном основании подобной общности так и не получил общепризнанного ответа как в отечественной, так и в западной философии.

Многие критики Маркса не без оснований указывали, что никакого органического единства между априорными категориальными конструкциями Гегеля, подчиняющимися исключительно внутренней логике самодвижения понятий и категориями наук, основанных на индуктивном, эмпирическом опыте, попросту быть не может. Данное утверждение является верным, но при одном условии – если исследовательская методология Маркса действительно тяготела к какому-либо варианту эмпиризма. Между тем, как раз данный стереотип представляется нам наиболее спорным, более того, именно его долгое господство в науке не позволило увидеть ни главных методологических новаторств «Капитала», ни подлинных оснований, действительно роднящих его методологию не только с диалектикой Гегеля, но и со всей трансцендентальной традицией. Не позволил данный стереотип увидеть и истинный смыл марксовой интерпретации закона тенденции нормы прибыли к понижению.

Известный современный философ С. Жижек как-то сформулировал парадоксальный, на первый взгляд, тезис: «… для того, чтобы стать настоящим диалектическим материалистом, необходимо пройти через христианский опыт». В этом высказывании, возможно, таится ключ к пониманию причины, так и позволившей авторам советского периода ответить на вопрос об основании «гегельянства» «Капитала»: Гегель всегда рассматривался как философ идеалистический и потому религиозный, но практически никогда, при анализе его влияния на Маркса, он не рассматривался как философ христианский. Между тем именно христианство определило собой не только структуру, но и всю диалектику гегелевской системы.

Бог не просто как организатор, но как всемогущий творец мира, был осознан и в более ранних религиозных учениях, равно как был осознан и факт отпадения, отчуждения мира от собственного творца. Но лишь христианство, не случайно определявшееся Гегелем как «Абсолютная религия», и выросшая на его почве философия, смогли подойти, с его точки зрения, к адекватному ответу на вопрос о путях и формах преодоления данного отчуждения, о тех событиях, которые должны происходить в мироздании и непосредственно предшествовать ему. На завершающий шаг в осмыслении процесса воссоединения Бога и мира претендовал, как известно, сам Гегель. Особую же роль в преодолении отчуждения и воссоединении творения и творца играли в его концепции рождение, крестная смерть и воскресенье Христа. То, что для Маркса капитал представлял собой особую форму самоотчуждения человека, давно стало трюизмом, но в каких трактовках его методологии мы встретимся с обращением к христианским истокам гегелевской диалектики, в каких исследованиях проблема самоотрицания капитала рассматривается сквозь призму анализа в системе «Абсолютного идеализма» смысла евангельских мифов?

Утрата творцом собственного творения, превращение последнего в нечто внешне самостоятельное и противоположное творцу играет в гегелевской системе ключевую роль – без этого шага самоотчуждения абсолютная реальность не может осуществить своей рефлексии. Только противопоставив себе себя в акте творения, «потеряв» себя в нем, эта реальность может осуществить самоопределение. Грехопадение, таким образом, для Гегеля было отнюдь не случайным актом – оно вытекало из самой природы, из самого определения абсолютного. При этом философ четко фиксирует основную сложность теоретической реконструкции отчуждения абсолютной реальности: даже отпавший от нее, противопоставивший себя как нечто самостоятельное мир, тем не менее, является ее собственным моментом – вне абсолютной реальности, по определению, нет, и не может быть ничего. Именно поэтому отчуждение вовне, на самом деле, является самоотчуждением, внутренним, а не внешним разрывом в самом абсолютном. Соответственно и преодоление данного состояния не может быть адекватно представлено в виде победы Бога над внешней силой, будь то мировое зло вообще, или же его персонификация в облике дьявола.

Не случайно, поэтому, столько критических слов было сказано Гегелем в адрес существовавших в предшествующих христианству религиях мифов о взаимоотношении Бога и мира и их воссоединении. Даже в такой глубочайшей монотеистической религии, как ветхозаветный иудаизм, адекватное понимание «примирения» достигнуто не было. Бог как бесконечная реальность существует в этом мировоззрении еще наряду с конечным, реализуя сугубо внешнюю власть над ним, и через эту власть приводит его в подчинение себе. В таком случае конечное мыслится не по видимости, а по истине противоположным бесконечному, что, в свою очередь, не позволяет сформировать адекватное понимание абсолютной реальности, охватывающей собой все и вся. «Конечное и противостоящее ему бесконечное не содержат в себе истины, но сами являются лишь преходящими. Поэтому истинно бесконечное есть тайна для чувственного представления и для рассудка». Соответственно, и преодоление отчуждения оказывается в дохристианских религиях внешним и для Творца, и творения событием. Либо, как это присутствует в различных мифах о конце света, творение должно быть просто разрушено извне Творцом, либо, заключая в себе имманентный надлом, оно должно прийти к самоуничтожению (различные концепции самонаказуемости зла). В обоих вариантах у акта отчуждения отсутствует положительный момент: как его появление, так и преодоление происходит без какого-либо развития для самого Творца.

Как бы это парадоксально ни звучало, но проблема абсолютной реальности была отнюдь не чужда материалисту Марксу. В своей социально-экономической доктрине он был подлинным антропологическим монистом: отвергая все возможные природные явления и объекты как самостоятельные элементы капитала (землю, природные ресурсы, драгоценные металлы и т.д.), он рассматривал последний исключительно как накопленный человеческий труд, благодаря чему проблема капитала сводилась к взаимоотношению труда накопленного и труда живого, к взаимоотношению творения и творца. Возникновение капитала, таким образом, полностью и без остатка оказывается актом самоотчуждения человека, система человек-капитал – абсолютно замкнутой и самодостаточной, что и делает вполне обоснованным и допустимым обращение к гегелевской методологии анализа подобных явлений. Исследование самоотчуждения абсолютной реальности на различных этапах его развития является, таким образом, тем общим корнем, который породил многократно зафиксированные в литературе явные параллели между «Наукой логики» и «Капиталом».

Концепциями, основанными на восприятии отношений человека как творца и капитала как творения как отношений сугубо внешних, и в этом смысле отчасти подобными дохристианским, в том числе абстрактно-монотеистическим религиозным доктринам, изобиловала социалистическая литература. Одни усматривали уничтожение капитала и частной собственности в волевом преодолении человеком своего отчужденного состояния (аскетические концепции Мора и Кампанеллы), другие – те же представители «ортодоксального марксизма» – основную ставку делали на непосредственном экономическом самоотрицании и самоуничтожении капитализма, уподобляясь в этом подходе эсхатологическим мифам о самоуничтожении «забывшего» Бога мира. Однако если обратиться к базовым, исходным положениям теории Маркса, нетрудно заметить, что подобные подходы изначально были ему методологически чужды, хотя, как говорилось выше, отчасти он сам дал основание для их развития. Еще в «Экономическо-философских рукописях 1844 г» им указывалось, что подлинный источник капитала – сам отчужденный труд, т.е. деятельность, заключающая в себе внутренний надлом и внутренне противоречие – она естественна для человека и, в то же время, последний воспринимает ее как нечто чуждое и противопоставленное себе. Капитал, уничтоженный в качестве внешней субъекту реальности, при сохранении отчуждения в самом трудовом процессе, с неизбежностью будет воспроизведен вновь, и лучшим подтверждением тому является история реального, в том числе советского, социализма. Подобное нетривиальное понимание природы и истоков капитала для своей реализации требовало и весьма нетривиальной методологии, слабо вписывающейся в каноны классической, ориентированной на субъект-объектную оппозицию, науки.

Подлинное преодоление отчуждения, адекватное природе абсолютной реальности воссоединение твари и творца Гегель усматривал не в непосредственном возвращении мира во власть Бога благодаря Его всемогуществу, а, напротив, через парадоксальный для здравого смысла акт подчинения творца собственному творению, что и было запечатлено новозаветной религией в мифе о Христе. Любой другой вариант сохраняет мир как нечто самостоятельное и, следовательно, воспроизводит в лучшем случае ветхозаветные представления об отношениях творящего начала и его творения. Данный процесс, составлявший для Гегеля подлинное ядро христианства, проходит несколько стадий, каждая из которых знаменует особую форму воссоединения творения и творца, особую ступень в рефлексии Бога.

Уже само рождение Христа как Богочеловека знаменует собой соединение высших противоположностей – бесконечной реальности и всемогущества с одной стороны, и конечности и физической слабости с другой. Перед таким соединением меркнет все тончайшая диалектика Древней Эллады! В данном акте конечное впервые выступает и осознается не как формально противоположное бесконечному, но как его собственный момент. «… Тождество божественной и человеческой природы… осознали люди непосредственным образом в Христе, как в том, в котором божественная и человеческая природа в себе едины». Есть в данном акте и элемент встречного движения – не только бесконечное должно принять в себя конечное, но и конечное само должно раскрыть себя в качестве подлинного момента абсолютной реальности, обнаружив в себе ее неотъемлемый атрибут – атрибут творца. В мифе о рождении Богочеловека земной женщиной конечный человек предстает не только в облике творения Бога, но и в статусе Его творца, через которого и в котором Бог творит самого себя. Творец и творенье диалектически меняются местами и в этом конкретном единстве начинают становиться моментами друг друга.

Данное единение Творца с собственным твореньем достигает своего пика и, в то же время, завершения, в крестной смерти Богочеловека. Бог не просто пришел в этот мир – он полностью попал под физическую власть господствующих в нем законов, и как полноценный элемент данного мира разделил участь всего конечного – смерть. Бог оказывается не только создан своим твореньем, но и им уничтожен – возможно ли помыслить более полное единство противоположностей, рассудком определяемых как предельно располюсованных и несовместимых? Для Гегеля же только в рамках подобного диалектического процесса, с одной стороны, абсолютная реальность не остается в состоянии абстрактного тождества с собой, с другой – раскрывает конечное, по-видимости от нее отпавшее, как собственный момент.

Капитал в марксовом понимании есть не только созданный человеком и вырвавшийся из-под его контроля продукт – он есть продукт, который начинает подчинять и закабалять собственного творца. «Только господство накопленного, прошлого, овеществленного труда над непосредственным, живым трудом, – писал Маркс, – превращает накопленный труд в капитал. Суть капитала заключается не в том, что накопленный труд служит живому труду средством для нового производства. Суть его заключается в том, что живой труд служит накопленному труду средством сохранения и увеличения его меновой стоимости». Обретая статус пролетария, человек-творец склоняется перед собственным творением: отныне капитал диктует ему условия жизни, дает ему необходимые средства для существования, и только подчинившись ему, пролетарий может поддержать свою физическую жизнь. Капитал, как накопленный труд, превратил сотворившего его человека в собственный придаток – в пролетария, в жалком облике которого так же трудно разглядеть его создателя, как в мучающемся на кресте человеке творца мироздания.

Итак, человек является одновременно и творцом, и твореньем капитала, и его властелином, и его рабом. Какое из этих двух противоположных положений должна взять за исходный пункт экономическая наука? Называвшаяся Марксом «вульгарной» политическая экономия исходила из непосредственно наблюдаемого положения человека в качестве пролетария, низведенного до роли одного из факторов производства, подчиненного капиталу. Напротив, теоретическое обоснование человека как единственного творца капитала отчасти было дано уже классиками буржуазной политической экономии (А. Смит, Д. Рикардо) и разрабатывалось в дальнейшем социалистически ориентированными авторами (Т. Годскин, У. Томпсон, Дж. Брей). Каждый из данных подходов основывался на реальном положении вещей, являлся, следовательно, по-своему истинен, но, подобно тезисам и антитезисам кантовских антиномий, оказывался уязвим к критике противника и, следовательно, был по-своему ложен. Нечто подобное, причем не по внешним признакам, а по существу, происходило в первые века нашей эры, когда появились гностические и арианские трактовки феномена Христа. В каждой из них фиксировалась и признавалась либо божественная, либо человеческая природа Иисуса, а противоположная ипостась отбрасывалась как по определению с ней несовместимая. Рассудочный здравый смысл был на стороне любой из этих трактовок, однако новозаветная религия и сформировавшаяся в ее русле философия смогли удержать вместе взаимоисключающие определения, и в этом, согласно Гегелю, состоял подлинный шаг данных учений к адекватному постижению абсолютной реальности. Удержал в единстве противоположные и взаимоисключающие определения пролетария в своей теории и Маркс.

В этом смысле задача, решавшаяся в «Капитале», методологически была подобна той, о которой говорил в рассматриваемых работах Гегель. Необходимо было теоретически раскрыть и исследовать двойственное положение человека в капиталистической экономике во всей его противоречивости, соединение в нем взаимоисключающих позиций, представить данное положение не просто как превращенное, но как закономерное, ибо только таким путем можно было ответить на вопрос о путях его преодоления. Данное родство задач и породило диалектику «Капитала».

Закон тенденции нормы прибыли к понижению относится к тем разделам «Капитала» (вроде главы «Товарный фетишизм»), в которых в явном, непосредственном виде обнаруживается по-настоящему двойственное положение человека в капиталистической экономике, одновременно соединяющее в себе не просто разные, но именно взаимоисключающие позиции. Прямое действие закона – закон как таковой – раскрывает его статус как подлинного и единственного творца капитала. Действительно, человек низведен до одного из факторов производства, поэтому с технической точки зрения замена его машиной не должна принести ничего, кроме выгоды. На самом же деле, выдворяя человека из производственного процесса, капитал, по сути своей представляющий власть накопленного труда над живым, уничтожает скрытое от поверхностного наблюдателя собственное основание. Данное уничтожение и проявляется в уменьшении главного атрибута капитала – прибыли, при исчезновении которого последний превращается в пустую, бессмысленную тавтологию. И не случайно рассматриваемый закон впервые обнаружили исходившие из трудовой теории представители классической политической экономии, вплотную подошедшие к открытию подлинного основания капитала. Однако данные авторы не были нацелены на исследование его самоотрицания, в силу чего открытие закона тенденции нормы прибыли к понижению, по меткому выражению маркса, вызвало у них страх.

Казалось бы, капитал в ходе данного процесса совершает подлинное самоубийство и в течение некоторого времени его должна настичь естественная, а главное неизбежная смерть. Но здесь появляются «противодействующие факторы». Проще всего увидеть в них некое «тактическое» явление, способное лишь отсрочить экономическую гибель капитала, но не способное отменить приговор, вынесенный ему его собственной природой. На самом же деле, смысл данных факторов гораздо глубже: в них во всей полноте заявляет о себе реальность и законность противоположного положения человека – положения придатка капитала, получающего от него все необходимые жизненные средства, и с этой точки зрения полностью порождаемого, творимого им. Действительно, по крайней мере три из шести названных Марксом противодействующих причин – удешевление стоимости рабочей силы вследствие роста производительности труда, понижение заработной платы ниже стоимости рабочей силы и удешевление элементов постоянного капитала, вызванные той же причиной, – непосредственно связаны с положением человека в качестве одного из факторов производства; три остальные причины имеют с данным положением косвенную связь. Противостояние прямого действия закона и причин, противодействующих ему, таким образом, представляет собой проявление на поверхности капитала его внутренней противоречивой природы – одновременного положения человека в данной системе как творения и творца, соединения в нем двух исключающих друг друга ипостасей.

Где экономическое обоснование того, что противодействующие факторы должны быть всегда в своем ценовом выражении меньше факторов прямых? Что запрещает рабочей силе подешеветь вследствие роста производительности труда в отраслях, изготавливающих предметы потребления, настолько, чтобы компенсировать падение нормы прибыли вследствие роста органического строения капитала? Что запрещает элементам основного капитала подешеветь в такой же степени? Даже этих двух противодействующих факторов, при определенных условиях, достаточно для того, чтобы свести на нет, а может быть даже и перевесить прямое действие закона тенденции нормы прибыли к понижению. В экономической теории Маркса отсутствует какая-либо внутренняя, необходимая связь между данными величинами, вследствие чего совершенно необоснованными выглядят все утверждения о неизбежном падении нормы прибыли в долгосрочном периоде, и уж тем более о его итоговом стремлении к нулю. Но в чем же тогда состоит глубинный смыл данного закона?

Бог в аврамических религиях есть основание бытия всего и вся, в том числе и отпавшего от него греховного мира. Убивая Создателя, этот мир, тем самым, уничтожает собственное основание, совершая, казалось бы, подлинное самоубийство. Но заметим: мир не гибнет в день трагедии на Голгофе, хотя здравый смысл по всем соображениям подсказывает нечто подобное. Подобный же здравый смысл господствует и в концепциях, усматривающих в законе тенденции нормы прибыли к понижению непосредственный, зримый приговор капиталу – исторгая из себя человека последний, тем самым, должен уничтожить самого себя. Но за распятьем следует не гибель мира, а следует третье – высшее и кульминационное событие евангельской истории – воскресение. Здравый смысл мало чем может помочь в его понимании, но там, где речь идет об абсолютной реальности, он оказывается бессилен.

Конечность мира, в нерефлексивных религиях воспринимавшаяся как нечто чуждое и противоположное Богу, в рождении Христа обнаруживается как собственный, неотъемлемый момент Бога. Тем не менее, конечность здесь еще не представлена в ее адекватном статусе – последняя неслучайно мыслилась всегда как нечто противоположное Богу, ему чуждое, а, значит и греховное. Однако, – подчеркивает Гегель, – греховна (и в этом смысле чужда Богу) не конечность как таковая, греховно положительное, субстанциональное утверждение творения в конечном статусе. Смерть Богочеловека и последующее за ней воскресение Христово окончательно придает этой конечности адекватный ей смысл: она есть момент Бога, но момент исчезающий и преходящий. «Тем самым конечность, человеческая природа и униженность положены как нечто чуждое в Христе».

«Смерть – удел человеческой конечности; таким образом, смерть есть высшее доказательство человеческой природы, абсолютной конечности». Смерть Христа означает освобождение Бога от этой конечности, превращение ее в преодолеваемый и преходящий момент абсолютного. Рождение Богочеловека раскрыло единство божественной и человеческой природы, освобождение Бога от конечности означает, соответственно, и освобождение от нее человека, возвещает уничтожение самой смерти, что и было зафиксировано в одном из глубочайших положений новозаветной религии «Смертью смерть поправ».

Диалектическая тонкость ситуации состоит в том, что до прихода в мир Христа подобная «абсолютизация конечности», хотя и представляла собой нечто неадекватное подлинной природе творения, тем не менее, не была лишь видимостью, которая может быть преодолена посредством индивидуальных действий и столь же индивидуального духовного опыта. Осознание данного факта можно найти в одном из наиболее парадоксальных, на первый взгляд, положений новозаветной религии об отсутствии в мире спасения, т.е. бессмертия до спасительной жертвы Богочеловека. Последняя, следовательно, не уничтожает конечный мир, но радикально меняет его онтологический статус. Конечность, хотя и продолжает существовать, превращается в нечто призрачное и исчезающее. При этом внешний облик мира остается совершенно неизменным, в частности, в нем, как и прежде господствует зло как этическое воплощение конечности. Однако глубинный смысл Голгофы заключается в том, что после нее это зло становится преодолимым. Данный пункт является принципиальным для понимания всеобщих этапов развития самоотчуждения абсолютной реальности.

Капитал, в ходе технического прогресса все больше изгоняющий из производства собственного создателя, отнюдь не движется к «автоматическому краху», к своеобразному «экономическому концу Света». И, тем не менее, в ходе данного процесса происходит внешне незаметное радикальное преобразование его онтологического статуса: уничтожая собственное основание, он, хотя и сохраняет себя благодаря противодействующим факторам понижения нормы прибыли, все больше превращается в «призрак» капитала. Здесь в главном труде Маркса явно напрашивается появление новой категории, в которой произошло бы диалектическое соединение двух противоположно направленных векторов закона тенденции нормы прибыли к понижению, подобно тому, как в гегелевской «Логике» качество и количество порождают меру, а необходимость и случайность – свободу. Но в «Капитале» такой новой категории не возникает – глава «Развитие внутренних противоречий закона», венчающая собой анализируемый раздел, может рассматриваться как непосредственный подход к ней; тем не менее, последний шаг сделан не был. Впрочем, это вполне закономерно: процесс «выдворения» пролетария из производства в те годы проходил еще только свои первые стадии, так что сама жизнь не давала еще соответствующего материала. Иначе обстоит дело в наше время, почти полтора столетия спустя.

Мыслителем, на философском уровне ярче всех заговорившим о фундаментальных изменениях, произошедших в основаниях современного капитала, в том числе, и в следствие промышленной и научно-технической революций был, наверное, Жан Бодрийяр с его известной теорией симулякров. Именно в его трудах прозвучала знаменитая триада: «Конец труда. Конец производства. Конец политической экономии». «Собственно говоря, ни «классическая» экономика знака, ни политическая экономия не исчезают вовсе, – писал философ, – «они продолжают как бы загробное существование, став призрачным принципом убеждения… Конец диалектики означающего/означаемого, делавшей возможной накопление знания и смысла…» (курсив наш. – К.С.).

Производство и капитал, лишенные своего основания – живого труда, превращаются, в данной концепции, в чудовищный призрак – симулякр, и анализ специфики этого явления представляет собой один из самых интересных аспектов наследия Бодрийяра. В новых условиях сугубо экономически пролетарий уже не нужен, он не нужен как что-то производящий, в том числе, производящий и прибавочный продукт. Однако он продолжает оставаться пролетарием социально, занимая особое место в системе структуры и стратификации общества. И если раньше социальный статус пролетария определялся его объективным положением в экономике, то теперь все складывается противоположным образом: будучи пролетарием социально, он должен трудиться, воспроизводя, тем самым, видимость сохранения прежней социально-экономической системы. Как следствие этого, продолжают свое существование и все прежние явления, такие как заработная плата, фабрика, профсоюзы, забастовка и, наконец, сами деньги. Однако не просто их функции, а их подлинный смысл меняется, порой до неузнаваемости. Нельзя не отметить, что весьма похожим образом описывал Гегель и радикальные изменения, произошедшие в мире после распятия Христа.

Своеобразной квинтэссенцией данных процессов оказываются фундаментальные преобразования, происходящие в ядре капитала и товарной экономики вообще – в области денег. Очищенные от целевых установок и аффектов производства, деньги становятся спекулятивными, и подобная ситуация, в итоге, становится всеобщей: «…Теперь все знаки обмениваются друг на друга, но не обмениваются больше ни на что реальное (причем друг на друга они так хорошо, так безупречно обмениваются именно постольку, поскольку не обмениваются больше ни на что реальное)…. Плавающий курс валют и знаков… – подстановочный характер всех этих элементов, сопровождающийся безудержной спекуляцией и инфляцией (у нас теперь поистине царство полной свободы – всеобщей ни-к-чему-не-привязанности…; капитал же освободил знаки от этой «наивной веры», бросив их в чистый оборот)».

Вполне возможно, что описанный Бодрийяром призрак-симулякр по сути своей как раз и представляет недостающую в «Капитале» категорию, в которой должны найти свое разрешение два противоположных вектора закона тенденции нормы прибыли к понижению. Сам Бодрийяр не подвергал специальному анализу данный закон, хотя неоднократно цитировал известную фразу Маркса, высказанную им как раз в рассматриваемом разделе: «Пределом капитала является сам капитал». Более того, для него фундаментальные изменения, произошедшие в недрах современного капитализма, в конечном счете, оказались лишь проявлениями процесса «недетерминированности», давно уже действующего «в культуре, искусстве, политике, даже сексуальности». Поэтому говорить о непосредственном встраивании категории симулякр в логику экономических категорий «Капитала» не приходится, и вопрос о том, в какой степени это можно осуществить и какие модификации ее содержания для этого потребуются, представляет собой задачу для самостоятельного исследования. В заключение же отметим главное. Концепция «симулякра», по крайней мере, позволяет высветить те аспекты внутренней логики «Капитала», которые оказались в нем едва намеченными и не были строго сформулированы самим Марксом. Развитие этих подходов должно позволить отделить в его взглядах то, что оказалось устаревшим уже столетие назад (вроде теории «недопотребления» и связанного с ней предсказания «автоматического краха») от того, что представляло собой подлинное новаторство, не утратившее своей актуальности и по сей день.

Сорвин К.В.

Библиография

Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М., 2000.

Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака. М., 2007.

Булгаков С. Третий том «Капитала» К. Маркса / Булгаков С. От марксизма к идеализму. Статьи и рецензии. М., 2006.

Вазюлин В. Логика «Капитала» Маркса. М.. 1968.

Гегель. Философия религии, т. 1-2. М., 1977.

Гегель. Лекции по истории философии, т. 3. Спб., 1994.

Жижек С. Кукла и карлик. М., 2009.

Жижек С. Возвышенный объект идеологии. М., 1999.

Люксембург Р. Накопление капитала. М., 1934.

Маркс К. Капитал, т. 3. / Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 26. М., 1960

Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 г / Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 26. М., 1977

Сорвин К. Проблема аксиоматики экономической науки / Самосознание : мое и наше. К постановке проблемы. М.. 1997.

Сорвина Г. Политическая экономия в системе ГМК. М.. 1988.

Туган-Барановский М. Периодические промышленные кризисы. М.,1997

См., например, известную полемику на страницах журнала «Вопросы экономики», развернувшуюся в связи с публикацией статьи Е. Гайдара и В. Мау «Марксизм: между научной теорией и «светской религией» (либеральная апология)» (См. Вопросы экономики, 2004, №№ 5-6). В дискуссии приняли участие известные профессора А. Бузгалин, Л.Гребнев, А. Калганов и др.

Из недавних наиболее значимых публикаций можно назвать посвященную современным интерпретациям исторического материализма и его отношения к теологии работу Жижека С. Кукла и карлик. – М., 2009, и вышедшую в серии «10 книг, изменивших мир» известную книгу Вина Ф. «Карл Маркс. Капитал». – М.,

Подобный спецкурс читается, в частности, на социологическом факультете ГУ-ВШЭ.

В течение последнего десятилетия в нашей стране вышел целый ряд аутентичных переизданий произведений Маркса и Энгельса. В настоящий момент к 2011 г. издательство «Эксмо» готовит публикацию трех первых томов «Капитала», а также обновленный вариант перевода «Экономическо-философских рукописей 1844 года».

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23, с. 10.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23, с. 21.

Вот наиболее часто цитируемый фрагмент данного параграфа: «Вместе с постоянно уменьшающимся числом магнатов капитала, которые узурпируют и монополизируют все выгоды этого процесса…, возрастает масса нищеты, угнетения, рабства, вырождения, эксплуатации, но вместе с тем растет и возмущение рабочего класса, который постоянно увеличивается по своей численности, который обучается, объединяется и организуется механизмом самого процесса капиталистического производства. Монополия капитала становится оковами того способа производства, который вырос при ней и под ней. Централизация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют». Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23, с. 772-773.

См. напр. Сайт «Коммунистического университета», где данная теория излагается даже в варианте «школьной задачи по математике» (http://www.communi.ru/index.htm).

Туган-Барановский М.И. Периодические промышленные кризисы. М., 1997. С. 250-251.

Туган-Барановский М.И. Указ. соч. С. 263.

Люксембург Р. Накопление капитала. М.. 1934

Бухарин Н. Накопление капитала и империализм. – М.. 1925.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 25, ч. I, с. 284-285.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 25, ч. I, с. 254.

К таким причинам Маркс относил: 1) повышение степени эксплуатации труда, связанное с удешевлением стоимости рабочей силы, которое вызывается ростом производительности труда в отраслях, производящих потребительские товары; 2) удешевление элементов постоянного капитала, связанное с общим ростом производительности труда 3) относительное перенаселение, которое «неотделимо от развития производительной силы труда и ускоряется этим развитием». - Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 25, ч. I, с. 259.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 25, ч. I, с. 259.

«В условиях государственно-монополистического капитализма важнейшим фактором, обеспечивающим противодействие падению нормы прибыли, является деятельность государства. В арсенале кейнсианской… политики были очень действенные средства повышения прибылей монополий. Это налоговая и амортизационная политика и государственные закупки товаров, услуг…, такие меры, как снижение ставки налога на прибыли корпораций, ускоренная амортизация и т.д.». – Сорвина Г.Н. Политическая экономия в системе ГМК. М., 1988, с. 120.

В отечественной философии советского периода данной проблеме как явно, так и косвенно была посвящена обширная литература. Наиболее подробно взаимосвязь экономических категорий «Капитала» и категорий «Науки логики» исследовалась в работе Вазюлина В.А. «Логика «Капитала» Маркса». - М., 1968.

Одним из первых в отечественной литературе данную позицию высказал известный российский философ С. Булгаков. «Говорят, - писал этот автор, - будто Маркса сближает с Гегелем пресловутый «диалектический метод»…. Мы же держимся того мнения, что одно не имеет к другому просто никакого отношения… Такого метода в распоряжении индуктивных точных наук вообще не существует. То, что Маркс ошибочно называл у себя методом на самом деле была лишь манера изложения его выводов в форме диалектических противоречий, манера письма «под Гегеля»». – Булгаков С. Карл Маркс как религиозный тип. – Вопросы философии, М., 1990, с. 145.

Жижек С. Кукла и карлик. М., 2009, с. 12.

«Это сотворенное есть… нечто другое, сначала положенное вне Бога. Бог, однако, должен по своей сущности примирить это чуждое, обособленное, положенное им отдельно». – Гегель. Философия религии, М., 1977, т. 2, с. 223.

«Бог как субъективная мощь был определен…как Творец, но в качестве последнего он выступает вначале лишь как Господин своих творений». – Гегель, ук. соч., с 121.

Гегель. Ук. соч.. с. 236.

«Мог ли бы рабочий, противостоять продукту своей деятельности как чему-то чуждому, если бы он не отчуждался от себя в самом акте производства? Ведь продукт есть лишь итог деятельности, производства. Следовательно, если продукт труда есть отчуждение, то и само производство должно быть деятельным отчуждением, отчуждением деятельности, деятельностью отчуждения. В отчуждении предмета труда только подытоживается отчуждение в деятельности самого труда». См. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 98.

Гегель. Лекции по истории философии. Спб., 1994, т. 2., с. 153.

В поэтической форме ярче всех, наверное, выразил осознание данного факта Данте:

О, дева мать, дочь своего же сына,

Возвышенней, смиреннее всего,

Предъизбранная промыслом вершина,

В тебе явилось наше естество

Столь благородным, что его творящий

Не пренебрег твореньем стать его.

Данте. Божественная комедия. Рай.

Песнь Тридцать третья

См. Гегель. Философия религии, т. 2, с. 277 – 279.

Маркс К., Энгельс Ф. Избранные произведения в 3-х томах. Т. 1. М., 1985, с. 165.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 25, ч. I, с. 265.

Гегель. Лекции по философии религии, т. 2, с. 290.

Там же, с. 288.

Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М., 2000, с. 54.

Бодрийяр Ж. Указ. соч., с. 54.

«Поскольку смерть… является также смертью преступника, позорнейшей смертью на кресте, она заключает в себе не только нечто естественное, но и гражданское бесчестие, мирской позор... Поскольку бесчестье превращено в высшую честь, все связи человеческой совместной жизни потрясены в своей основе, порваны и уничтожены... Гражданская и государственная жизнь лишились внутренней убежденности в глубочайшей ее основе, и ее субстанциональная основа отнята от нее, так что все здание является уже не действительностью, а пустым явлением, которое вскоре неизбежно рухнет». – Гегель. Философия религии, т. 2, М., 1977, с. 289.

Бодрийяр Ж. Указ. соч., с. 52.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 26, ч. II, с. 278.

Бодрийяр Ж. Указ. соч., с. 55.